Введение. Обращение Г.П. Дмитриева (1942-2016), одного из выдающихся композиторов современных творцов музыки, к поэзии С.А. Есенина, проявившееся в создании вокального цикла «Зимний путь» следует рассматривать как мощную творческую попытку противостоять острому кризису национальной культуры, сохранять «духовную самостоятельность русской нации». Одним из первых «забил в колокола» Г.В. Свиридов: «Нашей музыке грозит опасность остаться русской только по паспорту. Интонационный строй ее безнадежно утрачен. Сам народ русский (колонизированный) — стихийный хранитель национальной культуры… <…> почти утерял свою национальную особенность и принадлежность» [1]. Один из путей решения этой проблемы художественными средствами величайший композитор XX столетия видел в обращении к поэтическому Слову, которое сам он почитал «началом начал, сокровенной сущностью жизни и мира» [1]. Не случайно Свиридов одним из первых после долгих лет гонения и забвения, возвратил бесценное наследие Есенина огромной массе потенциальных читателей и почитателей, защитил его от незаслуженной хулы и представил его «нытиком, не слюнявым и дряблым пьянчужкой», а «великим поэтом, чье сердце надрывалось от боли [и тревоги] за Родную землю и Родной народ» [1]. Георгий Дмитриев принял от Георгия Свиридова почетную эстафету, разглядев в самом песенном поэте России не только своего единомышленника. но «человека озарения», истинного гения, который «… видит пути нового движения жизни» [1], которые сам композитор пытался отыскать и обозначить в таких своих сочинениях, как «Песни безвременья» (1975), программная симфония «Памяти А.С.Пушкина» (1979), симфоническая хроника «Киев» (1981), оратория «Космическая Россия» (1985), «Завещание Николая Васильевича Гоголя» (1997) и такие творения нынешнего века, как «Арфа Серафима», «Эпизоды в характере фрески», «Всенощное бдение», «Литургия», «Ясный свет», «Преподобный Савва Игумен», «Шесть хоров на стихи русских поэтов», «Китеж всплывающий», «Владимирская Богоматерь» и др.[2]. Как истинный знаток мировой и отечественной поэзии, творчество Есенина композитор высоко ценил как воплощение открытой эмоциональности и высокой простоты, поскольку сам он. в совершенстве владея сложными приемами современной композиторской техники, как подчеркивал Р.К. Щедрин, отдавая должное природному дарованию и мастерству Г.П. Дмитриева, никогда не терял «…ощущения мостка между слушателем и создателем» [3].

Цель данной статьи заключается в том, чтобы проследить и понять, каким образом в своем вокальном цикле «Зимний путь» композитор сумел воссоздать искания Поэта, бредущего по историческому бездорожью, сопровождаемого социальными взрывами и шквалом критики, сотрясаемого внутренними противоречиями, но неуклонно стремящегося к свету и достигающего бессмертия своей Лиры.

Материал и методы исследования. Исследование основано на изучении поэтического творчества поэта, а также работ, ему посвященных, и в первую очередь – на исследовании образной конструкции и смысловой драматургии цикла. Методологической базой данной статьи служат основные теоретические методы, включая исторический, культурологический и текстологический, в тесном соединении их с эмпирическим подходом, опиравшимся на концертную и театральную практику автора, выступившего в роли интерпретатора данного художественного текста.

Результаты исследования и их обсуждение. Основным итогом постижения избранных артефактов автором данной работы следует считать его самостоятельную трактовку вокального цикла Г.П. Дмитриева «Зимний путь» в формате творческого отчета ассистента-стажера кафедры сольного пения (02.12.2024) и участие в том же году в мировой премьере мюзикла Евгения Загота «Есенин» на сцене Ростовского музыкального театра в роли Ганина. Основные положения исследования были апробированы и обсуждены на XII Шагиняновских чтениях. Более подробно результаты авторских изысканий будут представлены в данной публикации.

Цикл Г.П. Дмитриева созданный сравнительно недавно – в 2010 году – и вдохновленный звучной есенинской лирой, выделяется среди прочих современных сочинений яркой мелодичностью, отвечающей законам певческой природы, неповторимой образностью и глубиной смысла. Данное произведение предназначено для баритона в сопровождении фортепиано. При первом соприкосновении эта музыка в единстве с дивной поэзией завораживает, волнует и становится откровением в процессе слушательского восприятия и исполнения. Литературные смыслы составляют огромный пласт информации, с которым необходимо считаться, ведь поются и ноты, и слова. Два мира – поэзия и музыка – взаимно влияют друг на друга, действуя в связке, где невозможно определить, что главнее: музыка слова или слово в музыке. Именно на этой синтетической основе возможно прийти к адекватному исполнительскому воплощению художественного замысла. Рассмотрим же немного подробнее стихи из цикла с попыткой рассекретить художественный замысел композитора и его выбор конкретных произведений великого поэта. Первый номер цикла – Серебристая дорога – написан на стихотворение, датированное 1918 годом. В центре повествования герой, готовый отправиться в путь и предающийся философским размышлениям о будущем, о неизвестности, и тяжести бытия.

«Серебристая дорога,

Ты зовёшь меня куда?

Свечкой чисточетверговой

Над тобой горит звезда.

Мотив странничества, как известно, пронизывает мировую романтическую поэзию и популярен в русской литературе, где дорога служит аллегорией жизненного пути. Герой «Зимнего пути» Дмитриева воспринимает дорогу как одушевленный пейзаж. И потому его обращение к зимней дороге как к собеседнице пронизано вопросительными интонациями. Герой просит о помощи, ждет ответа и в его представлении дорога живая, мерцающая, будто сотканная из серебра, манящая вдаль и освящённая рождественской звездой. В сердце поэта–странника тревога уживается с надеждой, которая теплится негаснущей свечой, озаряющей путь, а путеводной звездой служит страннику Вера. Этим отличается есенинский герой от героя Шуберта из «Зимнего пути». У Есенина герой устремляется к светлой цели, жаждет просветления и обретения духовной опоры, у Шуберта–Мюллера это одинокий скиталец, одержимый идеей исхода, прощания.

В центре второго стихотворения «Не бродить, не мять...» меланхоличное переживание о несбыточной любви. Любви без будущего. Этот стих тяготеет к жанру деревенской элегии, который уже в первой трети XIX века получил большое распространение в русской поэзии и очень полюбился отечественным композиторам:

Не бродить, не мять в кустах багряных

Лебеды и не искать следа.

Со снопом волос твоих овсяных

Отоснилась ты мне навсегда.

У Есенина – колориста природа цветом обрамляет основное действие, добавляя важные смыслы. Багряный цвет листвы – цвет горького расставания, овсяные волосы (жёлтые, золотые) – блеск красоты, синий ветер – цвет недосказанности и ностальгии. И всё же наш герой смотрит по сторонам, ощущает и впитывает красоту природы, он жив и восприимчив. Любовь научила его чувствовать, пробудила в нем восторг и сыграла витиеватую мелодию на струнах его души. Так, есенинский стих предостерегает исполнителей от однозначной трактовки сюжета, настраивая на «многострунность» звучания и разнообразие динамических нюансов.

Третий номер цикла положен на стихотворение «Ветры, ветры, о снежные ветры»:

Ветры, ветры, о снежные ветры,

Заметите мою прошлую жизнь.

Я хочу быть отроком светлым

Иль цветком с луговой межи.

Это стихотворение 1919 года поначалу было отметено Есениным и не вошло в основные сборники стихов, но заинтересовало Дмитриева и было включено в цикл «Зимний путь» и явно относится к «символической лирике» поэта, как именовал ее Г.В. Свиридов. Внешне мотивация поведения героя предельно проста и заложена в фольклорном архетипе, на котором основано огромное количество «заклинательных» песен и арий. В этом есенинском стихотворении герой просит природную стихию освободить его от прошлого и открыть путь к обновлению. В целом герой рефлексирует, размышляя о смысле бытия. Но в композиторской версии смысл преобразится: монолог превратится не просто в диалог, а в сцену и, следовательно, размышление и внутреннее самосозерцание сменится действием и перейдет в схватку Поэта со стихией, в поединок, смысл которого интерпретаторам этого цикла предстоит разгадать. «Контент ветра один из самых привлекательных, значимых и разнообразных в поэзии разных стран, и стилей. Это может быть ветер свободы, обновления и ветер разрушения», но необходимо еще и разобраться в природе явления. Итак, Дмитриев превратит ветер в самостоятельный образ, в силу, противостоящую герою.

Пейзажные природные зарисовки являются островком равновесия, лада и гармонии, к которой стремится наш герой, но, очевидно, достичь не может. Он страстно желает прекратить внутренние стенания, фантазирует о способе забыться и утешиться в чьих–то объятиях. И этим оплотом безопасности является природа, и её верный подданный – ветер. Он поможет убежать от внутренней дисгармонии, от кризиса, от ошибок, от прошлого. И в то же время не всегда ветер несет доброе. Герой надеется достичь преображения, обновления своей души, пережить сложную стадию самоопределения. Но все ли здесь так идиллически ясно и легко? Не является ли здесь «ветер» емкой метафорой, не скрывается ли за ней второе дно скрытной души, таящей в себе внутреннюю стихию, ведь известно, что по мнению ближнего окружения Поэта, в частности, Г.А. Бениславской, сам он заключал в себе «бешеную стихийность».

Как полная противоположность предыдущему номеру, цикл продолжает стихотворение «Голубая кофта, синие глаза». В отличие от предшествующего ему яркого перебора чувств, здесь видится намеренная сдержанность и «сухость» стиха. Короткое и ёмкое стихотворение может показаться незамысловатым и простецки-бытовым. Но в видимой простоте несложно разглядеть вопросы, несостыковки и дополнительный смысл:

«Голубая кофта. Синие глаза.

Никакой я правды милой не сказал.

Милая спросила: «Крутит ли метель?

Затопить бы печку, постелить постель».

Я ответил милой: «Нынче с высоты

Кто–то осыпает белые цветы.

Затопи ты печку, постели постель,

У меня на сердце без тебя метель

Номинально читается стремление героя к домашнему уюту, к теплу семейного очага. Но это чувство словно подернуто холодком безверия. Бесстрастно звенящие «стеклянные» созвучия в механистическом ритме рождают ощущение какой-то мистической «невсамделишности» хрупкого игрушечного мирка, создающего лишь зыбкую иллюзию дома, надежного причала и вызывающего аналогию с загадочным, даже полумистическим содержанием «Домашней песенки» Г.А. Гаврилина, написанной им на стихи Е.А. Агафонова.

Женщина для героя – та, на которую хочется опереться, жертвенная и милосердная, к которой можно прийти за помощью, переложить на нее ответственность за свою психологическую нестабильность. За затаённую боль личностного разлома, припорошенную снежинками «белых цветов с высоты». Данная трактовка этого стихотворения вполне может совпадать с реальностью. Стихотворение написано за несколько месяцев до смерти, когда Есенин был в браке с Софьей Андреевной Толстой. Не зря Есенин предлагал критикам и просто любопытствующим изучать его биографию по создаваемым им текстам: ни одна из попыток Есенина отыскать среди житейских штормов семейную пристань, сделать остановку в пути к успеху не привела. И это несмотря на то, что «бесприютность его очень тяготила».

Завершает цикл стихотворение «Душа грустит о небесах» герой которого – «светлый отрок» в поисках духовного пристанища. Жаждет ли он привести себя «к Вратам Господним», как было заявлено в 1 части цикла? Как считают исследователи, «…странствуя, поэт не торопится уходить навсегда: в нем присутствует огромная тяга к взаимодействию с окружающим миром, проступающая в удивительной общительности интонаций, отсылающих музыкальную память и к русской элегии, и к советским массовым и лирическим песням» [3]. Отчетливо проступает естественная для Художника и Человека потребность быть понятым, услышанным, признанным, любимым.

Я отцвел, не знаю где. В пьянстве, что ли? В славе ли?

В молодости нравился, а теперь оставили.

В этом хорошо известном и привлекавшем внимание многих творцов музыки стихотворении «Есть одна хорошая песня у соловушки» отчетливо проступают такие душевные свойства Есенина. Как ранимость, переходящая в беззащитность, меланхоличность, порой граничащая с отчаянием и унынием. Но в своем цикле Дмитриев не склонен подчеркивать и усиливать эти качества. Напротив. в поэте композитор раскрывает внутреннюю силу, богатырскую мощь, волю к преодолению жизненных преград и крутых поворотов на пути. Это. Как мы видели, отчетливо проступало в музыкальном решении образа в Первой части «Зимнего пути». А в финале та же тема преодоления земных перипетий находит новое решение. И поэту-скитальцу уготован высокий удел: ему выпадает на долю не сгинуть на снежной колее среди сугробов, не кануть в Лету, а обрести бессмертие в полном слиянии с природой, утвердить свое призвание Художника, свою творческую миссию в Слове. И эти две дороги – ту, что обращена к природной стихии, и другую, устремленную к художественным высотам, Есенин в своих стихах соединяет в единую стезю, увлекающую душу созидателя, ту, что «скорбит по небесам», и устремляется к духовным высотам, к горним высям.

То сучья золотых стволов,

Как свечи, теплятся пред тайной,

И расцветают звезды слов

На их листве первоначальной.

Но истинный поэт не торопится вознестись в неведомый предел инобытия, он не порывает со своей родной почвой, а переживает чистую радость истинного откровения, выразив ее в словах, вызывающих прямую перекличку с Пушкиным и его «Пророком, он не отрекался от земной юдоли»: «Понятен мне земли глагол, но не стряхну я муку эту». И далее:

Так кони не стряхнут хвостами

В хребты их пьющую луну…

О, если б прорасти глазами,

Как эти листья, в глубину.

Но как же глубоко сам композитор «прорастает» в интонационную канву есенинского стиха, как эмоционально отзывается на лирико-патетический призыв, звучащий в двух заключительных строчках финальной строфы, не столько завершающих, сколько продлевающих ее. И как же тонко ощущает Дмитриев родство поэтической мысли, венчающей цикл, с возвышенным пафосом Иоанна Дамаскина. запечатленным торжественно-ликующим слогом Алексея Толстого:

О, если б мог всю жизнь смешать я,

Всю душу вместе с вами слить!

О, если б мог в свои объятья

Я вас, враги, друзья и братья,

И всю природу заключить!

И своей счастливой находкой, своим внезапным открытием идейного родства двух поэтов с различным мироощущением, принадлежавших к разным эпохам, композитор щедро делится со своими потенциальными исполнителями и слушателями с помощью интонационной аллюзии, отсылающую слух к мелодическим оборотам известного вокального шедевра П.И. Чайковского «Благословляю вас, леса».

В целом же композитору удается в тандеме с поэтом, пусть и на значительной исторической дистанции, добиться универсального воплощения того уникального и неподражаемого явления, которое Н.А. Бердяев определял как «пейзаж русской души», отражающий «пейзаж русской земли» и запечатлевший «ту же безграничность, бесформенность, устремленность в бесконечность, широту» [5, 8].